Жизнь в Питере - разнообразие событий

Экскурсии и прогулки во время визитов друзей и родственников

Фотографии с видами города, сделанные мною или моими родственниками

Петербург… В этом городе все соотнесено с чем-либо бывшим: Северная Венеция, Северная Пальмира, второй Париж… но не вторая Москва… Тут учишься ходить по второй в Европе площади (Дворцовой) Париж… но не вторая Москва… Тут учишься ходить по второй в Европе площади (Дворцовой), видеть самый большой собор после Св. Петра (Исаакиевский), наблюдать одну из самых больших мечетей (на этот раз почему-то не вторую, а третью в мире)… Если уж не первое, то самое большое. Раз уж сфинксы в Петербурге, чему удивляться? Странный город – как сон… Будто его уже нет. Декорация… И есть такое ощущение, что этот придуманный и навязанный России город – вечен, что с ним уже не вяжется его юный возраст (каких-нибудь триста лет). Он вечен не древностью и жизнью, как Рим, - он был задуман как “вечный”, вечным он был уже в голове Петра. Оттого каждый в него приезжающий попадает не в город своих представлений – не в город Петра, Пушкина, Ленина, он попадает именно в тот же Петербург, вечный, в котором и эти люди, составившие ему славу, лишь бывали, - так же “блистали в нем и вы”. Это не город Петра и Пушкина, а город Евгения и Акакия Акакиевича – те же чувства породят в вас эти великие декорации, какими волновались души этих героев, какими, надо полагать, хоть и не нам чета, были взволнованы умы их создателей. И в том Петербург, второй и третий в своих площадях и ансамблях, - наконец и навсегда первый и единственный город. Загадка его, заданная Петром, не разгадана от Пушкина до наших дней потому, что ее и нет, разгадки. Фантом, оптический эффект, камер-обскура, окно в Европу, в котором вместо стекла вставлен воображаемый европейский пейзаж… Может ли быть материализован идеал? Не может. Но вот же он! Петербург, сам по себе произведение, - возможно ли символизировать символ, абстрагировать абстракцию, идеализировать идеалы, фантазировать фантазию, допустить условность внутри условности? Окажитесь в Петербурге зимой, осенью, белой ночью (желательно в ясную и безлюдную погоду) – вы войдете в картину Кирико, вы окажетесь в положении литературного героя даже не читанного вами, даже не написанного никем произведения и, сами того не заметив, ощутите на плечах пелерину, то ли на голове цилиндр, то ли ноги ваши обтянут трико, и вы вылетаете из-за кулис на авансцену под углом героев Шагала, перебирая в полете ногами, ощущая на себе, как пастернаковский Гамлет, “тысячу биноклей на оси”.
По А. Битову
Париж… но не вторая Москва… Тут учишься ходить по второй в Европе площади (Дворцовой), видеть самый большой собор после Св. Петра (Исаакиевский), наблюдать одну из самых больших мечетей (на этот раз почему-то не вторую, а третью в мире)… Если уж не первое, то самое большое. Раз уж сфинксы в Петербурге, чему удивляться? Странный город – как сон… Будто его уже нет. Декорация… И есть такое ощущение, что этот придуманный и навязанный России город – вечен, что с ним уже не вяжется его юный возраст (каких-нибудь триста лет). Он вечен не древностью и жизнью, как Рим, - он был задуман как “вечный”, вечным он был уже в голове Петра. Оттого каждый в него приезжающий попадает не в город своих представлений – не в город Петра, Пушкина, Ленина, он попадает именно в тот же Петербург, вечный, в котором и эти люди, составившие ему славу, лишь бывали, - так же “блистали в нем и вы”. Это не город Петра и Пушкина, а город Евгения и Акакия Акакиевича – те же чувства породят в вас эти великие декорации, какими волновались души этих героев, какими, надо полагать, хоть и не нам чета, были взволнованы умы их создателей. И в том Петербург, второй и третий в своих площадях и ансамблях, - наконец и навсегда первый и единственный город. Загадка его, заданная Петром, не разгадана от Пушкина до наших дней потому, что ее и нет, разгадки. Фантом, оптический эффект, камер-обскура, окно в Европу, в котором вместо стекла вставлен воображаемый европейский пейзаж… Может ли быть материализован идеал? Не может. Но вот же он! Петербург, сам по себе произведение, - возможно ли символизировать символ, абстрагировать абстракцию, идеализировать идеалы, фантазировать фантазию, допустить условность внутри условности? Окажитесь в Петербурге зимой, осенью, белой ночью (желательно в ясную и безлюдную погоду) – вы войдете в картину Кирико, вы окажетесь в положении литературного героя даже не читанного вами, даже не написанного никем произведения и, сами того не заметив, ощутите на плечах пелерину, то ли на голове цилиндр, то ли ноги ваши обтянут трико, и вы вылетаете из-за кулис на авансцену под углом героев Шагала, перебирая в полете ногами, ощущая на себе, как пастернаковский Гамлет, “тысячу биноклей на оси”.
По А. Битову

Париж… но не вторая Москва… Тут учишься ходить по второй в Европе площади (Дворцовой), видеть самый большой собор после Св. Петра (Исаакиевский), наблюдать одну из самых больших мечетей (на этот раз почему-то не вторую, а третью в мире)… Если уж не первое, то самое большое. Раз уж сфинксы в Петербурге, чему удивляться? Странный город – как сон… Будто его уже нет. Декорация… И есть такое ощущение, что этот придуманный и навязанный России город – вечен, что с ним уже не вяжется его юный возраст (каких-нибудь триста лет). Он вечен не древностью и жизнью, как Рим, - он был задуман как “вечный”, вечным он был уже в голове Петра. Оттого каждый в него приезжающий попадает не в город своих представлений – не в город Петра, Пушкина, Ленина, он попадает именно в тот же Петербург, вечный, в котором и эти люди, составившие ему славу, лишь бывали, - так же “блистали в нем и вы”. Это не город Петра и Пушкина, а город Евгения и Акакия Акакиевича – те же чувства породят в вас эти великие декорации, какими волновались души этих героев, какими, надо полагать, хоть и не нам чета, были взволнованы умы их создателей. И в том Петербург, второй и третий в своих площадях и ансамблях, - наконец и навсегда первый и единственный город. Загадка его, заданная Петром, не разгадана от Пушкина до наших дней потому, что ее и нет, разгадки. Фантом, оптический эффект, камер-обскура, окно в Европу, в котором вместо стекла вставлен воображаемый европейский пейзаж… Может ли быть материализован идеал? Не может. Но вот же он! Петербург, сам по себе произведение, - возможно ли символизировать символ, абстрагировать абстракцию, идеализировать идеалы, фантазировать фантазию, допустить условность внутри условности? Окажитесь в Петербурге зимой, осенью, белой ночью (желательно в ясную и безлюдную погоду) – вы войдете в картину Кирико, вы окажетесь в положении литературного героя даже не читанного вами, даже не написанного никем произведения и, сами того не заметив, ощутите на плечах пелерину, то ли на голове цилиндр, то ли ноги ваши обтянут трико, и вы вылетаете из-за кулис на авансцену под углом героев Шагала, перебирая в полете ногами, ощущая на себе, как пастернаковский Гамлет, “тысячу биноклей на оси”.
По А. Битову
Париж… но не вторая Москва… Тут учишься ходить по второй в Европе площади (Дворцовой), видеть самый большой собор после Св. Петра (Исаакиевский), наблюдать одну из самых больших мечетей (на этот раз почему-то не вторую, а третью в мире)… Если уж не первое, то самое большое. Раз уж сфинксы в Петербурге, чему удивляться? Странный город – как сон… Будто его уже нет. Декорация… И есть такое ощущение, что этот придуманный и навязанный России город – вечен, что с ним уже не вяжется его юный возраст (каких-нибудь триста лет). Он вечен не древностью и жизнью, как Рим, - он был задуман как “вечный”, вечным он был уже в голове Петра. Оттого каждый в него приезжающий попадает не в город своих представлений – не в город Петра, Пушкина, Ленина, он попадает именно в тот же Петербург, вечный, в котором и эти люди, составившие ему славу, лишь бывали, - так же “блистали в нем и вы”. Это не город Петра и Пушкина, а город Евгения и Акакия Акакиевича – те же чувства породят в вас эти великие декорации, какими волновались души этих героев, какими, надо полагать, хоть и не нам чета, были взволнованы умы их создателей. И в том Петербург, второй и третий в своих площадях и ансамблях, - наконец и навсегда первый и единственный город. Загадка его, заданная Петром, не разгадана от Пушкина до наших дней потому, что ее и нет, разгадки. Фантом, оптический эффект, камер-обскура, окно в Европу, в котором вместо стекла вставлен воображаемый европейский пейзаж… Может ли быть материализован идеал? Не может. Но вот же он! Петербург, сам по себе произведение, - возможно ли символизировать символ, абстрагировать абстракцию, идеализировать идеалы, фантазировать фантазию, допустить условность внутри условности? Окажитесь в Петербурге зимой, осенью, белой ночью (желательно в ясную и безлюдную погоду) – вы войдете в картину Кирико, вы окажетесь в положении литературного героя даже не читанного вами, даже не написанного никем произведения и, сами того не заметив, ощутите на плечах пелерину, то ли на голове цилиндр, то ли ноги ваши обтянут трико, и вы вылетаете из-за кулис на авансцену под углом героев Шагала, перебирая в полете ногами, ощущая на себе, как пастернаковский Гамлет, “тысячу биноклей на оси”.
По А. Битову